Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

(no subject)

Мой терапевт был лет на пятнадцать меня старше. А может, и на двадцать - я не спрашивала. Он сидел напротив меня в потертом кресле, в уютных фетровых тапочках, и мы оба прихлебывали горячий чай из разнокалиберных кружек.
Collapse )

К - Колюшка.

Кто знает, как ту рыбку звали на самом деле. Изо всех определителей животного мира у нас дома был красочный многотомник Жизнь животных, а в библиотеке стояла на полках энциклопедия Брема, с черно-белыми картинками и статьями настолько забавными, что мы иногда зачитывали их вслух. Была такая семейная забава в преинтернетную эпоху - читать интересные вещи вслух.
Но маленькой рыбки колюшки в этих книгах не было. Ну, на картинках не было. Кто бы там между картинок читал, если на дом не было задано.
Collapse )

(no subject)

Я все же надеюсь, что ЖЖ заработает в полном объеме.
Я таки не думаю, что это происки Кремля или другой политический акт. Хотя недоверие властям у меня в крови точно так же, как и у большинства тех, кто родом из советского детства.
Скорее всего, пытались еще что-то супер-дупер-дезигнерское или деньговышибательное ввести, да обвалилось все. А традиции обращения к народу с новостями еще выработать не успели. Ну или не сочли нужной...
А вообще мне очень жаль, что я совсем не разбираюсь в программировании и создании соцсетей - я бы создала собственную, честное слово.

(no subject)

Иногда мелькает глупая мечта - все равно ночные дежурства всю жизнь делать не будешь. Все равно еще сколько-то, а потом придется что-то думать. И вот, кажется иногда, что там думать - взять да и сменить резко курс, как принято в Штатах, и под старость лет выучиться на фотографа...
Но это нереально, конечно. Это надо, чтобы кто-то любящий и добрый учил, кормил, поддерживал, гладил по головке и не тыкал в нос счетами, которые ему, бедняге, приходится оплачивать за нас с сыном... Держал бы за руку и обещал небо в алмазах. Но такого нет, конечно. Есть другое, куда попадешь в зависимость, а потом будешь дилемму решать в духе Федор Михалыча - то ли себя сгубить, то ли супостата, а самой в Сибирь податься...
Нет счастья в жизни...

(no subject)

С немцами мне что-то в последнее время везет.
Вчера попалась хорошая бригада в операционной, с разговорчиками, с шуточками.
Рик, медбрат, с которым мы иногда делаем совместные фотовылазки, промежду прочим начал интересоваться моей географией - где, куда, откуда.
И я сказала ему, что родилась в городе, современное название которого мало что американцам говорит, а старое название знают многие, Сталинград.
Это, кстати, правда, название Сталинград действительно многим известно. Правда, как оказалось, не Рику. Тот пожал плечами и сказал, что ему и старое название ничего не говорит, и где это вообще - в России или в Украине?
И тут в разговор вступил другой медбрат, Грег. Обратился с речью, что Рику должно быть стыдно, что это известнейший город, рассказал вкратце историю битвы и капитуляции немцев, словом, проявил полнейшую образованность. Мне прямо приятно стало. И еще Грег сказал, что планирует туда съездить - ну, не только туда, а в Москву, в Одессу и заодно в Волгоград. И что-то такое спросил - типа, когда бы ты посоветовала поехать?
Сама-то я в Волгограде с десяти лет не была, но погоду помню, и говорю - "Езжай, когда хочешь, но не зимой. Зимой там должно быть холодно, противно, не стоит зимой туда соваться".
И тут Грег начал одновременно ржать и краснеть. А он светлый, покраснев,выглядит, как лобстер. Покраснел и говорит - "А ты не заметила, что фамилия у меня немецкая? Я, вообще-то, урожденный немец. И мои предки там уже у вас зимой один раз были, но для них это что-то плохо кончилось. Не, не поеду зимой. Ни за что не поеду".
readhead

Воспоминания

Братик мой, братик...
Мы ждали тебя тогда долго, у мамы медленно рос живот, и в те ночи когда я спала с ней на ее кровати, я чувствовала смешные толчки через ее живот. "Ванька, не пинайся!", - хором кричали мы. Не знаю, почему она звала тебя, нерожденного, Ванькой.
На роды мы приехали к бабушке. То есть, наверное мы чуть раньше приехали, но этого я не помню. Все, что я помню - это что у меня ужасно в тот день болело ухо. Оно болело и стреляло, в него капали какие-то капли, а любое прикосновение к уху было ужасно болючим. Взрослые вытаскивали из уха вату, заталкивали новую, у меня темнело от боли в глазах, и я ничего больше не помню. Наверное, у меня была и температура, потому что я спросила "Где мама?", а мне сказали "Мама в роддоме", а я и не обрадовалась, и не испугалась, мне вообще было все равно, только бы ухо перестало болеть так сильно.
Тебя принесли из роддома в белом и кружевном, а под кружевным было красное, я только заглянула, и мне сразу сказали - "Ну все, хватит, хватит уже!". Ухо еще болело, и я не расстроилась.
Потом мы пошли гулять, с мамой и с тобой, и где-то есть фотография, где мы сидим на скамеечке - замученные и худые, мама - после родов, я - с болями в ухе, а в руках у мамы сверток, и в нем лежишь ты.
А потом все в доме окончательно перессорились, и мы с тобой и с мамой вернулись обратно в Псков, к отцу.
Говорят, отец откинул с твоего лица кружевной полог и сказал - "Боже, да он травматик!". У мамы были стремительные роды, и у тебя имелись некоторые симптомы, которые бывают при родовой травме.
Я не знаю, мне сейчас трудно об этом судить. Может, у тебя и впрямь была родовая травма - но ведь ходить, говорить и хулиганить ты начал не только вовремя, но даже раньше, чем по книжке, а у детей с настоящей родовой травмой это получется плохо, я точно знаю. Может, мама была и не права, говоря, что бабушкины знакомые в роддоме "погубили ребенка". Не знаю, правда.
Говорят, ты совсем не спал по ночам и плакал так сильно, так надрывно, что у тебя развязался пупок, и в том месте потом получилась пупочная грыжа. Может, ты плакал от родовой травмы. А может, ты плакал потому, что уже тогда ты понял, что ошибся, и что тебе не нравится эта новая жизнь.
А потом, в Пскове уже, мы снова шли все вместе - мама толкала коляску, в которой спал ты, а я прыгала вокруг, ухо уже не болело, и мы купили мне настоящую чернильную ручку для школы и мороженное. А потом я неловко прыгнула, и мороженное выпало у меня из рук, и я бросилась за ним, и опрокинула на пути эту дурацкую коляску, и ты выпал из нее прямо посередине дороги, и заплакал, и у меня все руки были в мороженном, и я испугалась.
Мне сильно попало тогда, пожалуй, первый раз по-настоящему сильно за все мои пять лет жизни, и я поняла тогда, что для мамы я уже больше не главная, и это, я тебе скажу, была одна из самых тяжелых вещей, которые мне пришлось усвоить за жизнь.
По-настоящему мы начали с тобой играть, когда тебе было уже около года. Я выносила тебя во двор и мы играли деревяшками, оставшимися после рубки дров, притворяясь, что это кубики. Ты слушал пластинки, одни и те же, по многу раз. "Доктора Айболита" я и сейчас, наверное, могу процитировать наизусть. В отличие от меня, ты хорошо ел, все, что тебе дают. Мать не могла нарадоваться - ребенок, которого нет никаких проблем накормить.
Когда мы оставались одни, ты чаще всего не мешал мне читать, а лежал на кровати и распевал какие-то длиннющие песни, которые придумывал по ходу. Правда, как-то раз ты пошел попить на середине песни, а через полчаса и я зачем-то зашла в кухню, и обнаружила воткнутый в розетку кипятильник, уже даже не красный, а серый, с него потом, когда он остыл, долго сыпалась всякая дрянь. Хорошо, что он висел на шнуре и не прикоснулся к стене - дом-то был деревянный.

Читать я научила тебя так рано, как только ты оказался на это способен. Мать расстроилась - "Зачем так рано?" Я не понимала ее расстройства, мне казалось нечестным, если ты не будешь уметь что-то важное, до которого ты уже дорос. Мы начали с писем папе - он тогда был на Камчатке, а мы, все вместе, в Волгограде, и это было за полгода до того, как родители перестали разговаривать с бабушкой навсегда, до самой ее смерти. (Впрочем, ты не помнишь бабушку. А она тогда уже обиделась на тебя, когда ты ее спросил - "Почему ты не умираешь?" Она думала, тебя мать подговорила спросить, а ты просто был любознателен и хотел получить информацию из первых рук). И вот я учила тебя читать слово "папа", и одновременно писать его разноцветными красками на листе бумаги - фломастеров-то тогда, наверное, еще не было в природе. Черз месяц ты уже вовсю читал...
Однажды мы ходили "на природу" - там, в Волгограде еще, и обратно решили скостить крюк и спуститься по насыпи у железной дороги. Насыпь была крутая. Я спустилась вниз быстро, а потом услышала материн крик.
Ты несся вниз по склону, раскинув в стороны руки, несся так быстро, что было ясно, что остановиться ты не можешь. Глаза у тебя были широко распахнуты - в то время они у тебя были ярко-голубого цвета, и я запомнила их навсегда. В них был не ужас, но какая-то серьезная застывшая обреченность. Мать кричала - "Остановите же его кто-нибудь, он разобьется о рельсы насмерть!" Кто знает, если бы ты так и бежал, то, может, действительно бы о них разбился. Я побежала навстречу тебе и бросилась тебе под ноги. Мы оба упали, и еще немного прокатились вниз, по жестким колючкам, которые росли в том дурацком овраге.
А помнишь все те мелкие пакости, которые мы творили, пока родителей не было дома? За каждым тянулся длинный шлейф преступлений, и мы постоянно сверяли его длину - "Я расскажу, как ты жег карандаши!" "А я расскажу, как ты жгла порох!" Шлейфы неизменно оказывались одинаковой длины, и мы соблюдали вооруженный нейтралитет.
А помнишь, как мы подкладывали друг другу в постель щетки, зонтики и прочую дребедень с вешалки? А как ты прятал мои валенки, когда я собиралась отправиться на вечернюю романтическую прогулку под окна мальчика, который нравился мне тогда?
А как однажды, когда мы шли по улице вместе и встретили этого мальчика, ты плюхнулся на четвереньки и начал бегать вокруг меня, прямо на четвереньках, а я споткнулась о тебя и свалилась в лужу, в наглаженной форме, между прочем, на глазах у мальчика!
А как мы дрались! Лет до твоих двенадцати, пожалуй. Потом твой силовой перевес стал настолько велик, что драться стало неинтересно. И с шахматами то же. Любую партию я проигрывала тебе ходу на двадцатом максимум, а ведь я неплохо играла...
Я рассказываю все это и думаю - Боже мой. На свете не осталось больше никого, совершенно никого, кто помнил бы все это, кроме меня. На мне теперь вся тяжесть воспоминаний, и о тебе маленьком, и о родителях, и обо всем, что было. И разделить мне это больше не с кем. Можно только попытаться кому-то пересказать.

(no subject)

Я уже немного писала о моем отце, но для данной истории важно немного напомнить кое-что из рассказанного.
Еврейский мальчик, единственный и поздний сын, чье появление на свет едва не стоило жизни его матери, моей бабушке. Студент мединститута, спортсмен, упрямец, романтик и оригинал. На описываемый момент переживал отвергнутую любовь к одной красавице (я видела фото... Голливуд отдыхает...).
То ли ему хотелось залечить расстоянием разбитое сердце, то ли надоела родительская опека, то ли просто задница захотела приключений, или, еще скорее, все три обстоятельства сыграли свою роль, но к концу института он ни с того, ни с сего взял и перевелся из института в Волгограде во Владивосток, похерив перспективы остаться на какой-то кафедре, куда его звали аспирантом.
Почему Владивосток? Сильно подозреваю, что исключительно потому, что Владивосток оказался самым отдаленным от Волгограда городом, в котором имелся мединститут. И вот летом 63го он возвращался с каникул во Владивосток. Возвращался, естественно, поездом, поездка была долгой и обстоятельной.
У матери моей в то время жизненные обстоятельства складывались тоже неоднозначно. Еще когда ей исполнилось 16 лет, суровый до жестокости отец сказал, что не собирается больше ее содержать. Она перешла в вечернюю школу, пошла работать, и вскоре ушла из дома, переехав из своего села в областной Иркутск. К описываемому моменту она тоже переживала неудачный роман с заезжим геологом, который, возвращаясь после позднего свидания с ней, умудрился упасть в какую-то шахту или просто яму и повредил позвоночник. Он был прикован к постели около полугода, мать ухаживала за ним - выносила судна, меняла постель. В конце-концов он поправился, встал на ноги в самом прямом смысле и немедленно женился на медсестре из того отделения, в котором лежал. Для матери это была полная неожиданность, я не знаю, насколько сильно она его любила и любила ли, но несомненно переживала. Этим летом она тоже ехала куда-то - то ли ездила навестить друзей и родных, то ли куда-то еще. Факт тот, что билет она купила на тот же поезд, в котором ехал и мой отец.
Надо сказать, что оба они курили. И если для парня это было нормально, то для двадцатилетней женщины в шестидесятые годы это было, мягко говоря, вызывающе. Возможно, онa именно потому это и делала, хотя точно не скажу.
И вот на одной из остановок она вышла в тамбур покурить и обнаружила, что у нее кончаются сигареты. Она рассказывала, что у нее было очень плохое настроение. Настолько плохое, что ей было все равно, что ней могут подумать (позже это было для нее совершенно не характерно). Она посмотрела на моего отца, который тоже вышел покурить, и сказала - "Молодой человек, сходите, купите мне сигарет и минералки".
Отец говорил, что он настолько обалдел от подобной наглости, что не придумал ничего лучшего, чем послушно сбегать в вокзальный киоск за заказом.
После чего они уже не покидали тамбур в течении нескольких часов - целовались, хотя мать поначалу сильно раздражала небольшая бородавка на отцовском носу, и она старалась на нее не смотреть. Видимо, в Иркутске ее ничего особенно не держало, и она согласилась проехаться с отцом во Владивосток и посмотреть на этот замечательный город.
Когда Иркутск безопасно остался позади, отец сказал, что вообще-то Владивосток - это закрытый город, и что ее туда не пустят без законных оснований.
После чего они, недолго думая, сошли в городе Улан-Уде и зашли, в чем были, в городской загс. А были они - отец, по студенческой бедности, в старых спортивных штанах, мать - в потертой юбке, на которой, как я подозреваю, имелась, как и на абсолютно всех ее юбках, прокуренная дырочка над левым коленом...
Обязательного ожидания в загсах тогда еще не было, и они вышли оттуда мужем и женой.
Мать говорила, что первую неделю обливалась холодным потом от страха за содеянное.
Отец любил ее до самой смерти. Хотя бородавку на носу срезал только лет через десять, уже после рождения брата.
Во Владивостоке они зачали меня, после чего решили вернуться в Волгоград. Однако родные отца мать так никогда и не приняли, что, в общем, учитывая предысторию, совершенно не удивительно. Но это уже совершенно другая тема, гораздо более грустная, а о грустном, наверное, рассказывать не след.