polet_fantazii (polet_fantazii) wrote,
polet_fantazii
polet_fantazii

Их было трое в нашей женской консультации, три акушерки старого закала. Моя, Анна Александровна; со второго участка - Нина Петровна, и с пятого, Вера Алексеевна.
Всем им было немного за пятьдесят, и все они казались мне, двадцатичетырехлетней девчонке, старухами, чья жизнь почти закатилась за горизонт.
Я, конечно, сочувственно покачивала головой, когда Анна Александровна, в перерывах между приемом кругленьких беременных (Hа весы встань. Ой, да что же это - да это же целый килограмм с прошлой явки! Нет, это никуда не годится! Так, так, теперь на кушетку, животик померим) сама, вздыхая, подходила к весам и гоняла, нахмурившись, влево-вправо тяжелую гирьку: "Эх, ну стоило вчера соленой рыбки поесть с чаем, и все, опять семьдесят два. Нет, надо завязывать с рыбой, хватит". Сочувствие изображала старательно, однако проникнуться этой проблемой не могла - сама я в то время весила пятьдесят килограмм (бараний вес, по словам той же А.А.), ела, что хотела, в любых количествах и думала, что по-другому не будет никогда.
Точно так же понимающе я цокала языком, когда Анна Александровна приходила из парикмахерской со свеженькой тугой шестимесячной завивкой и выщипанными бровями - мне подобное наведение красоты казалось смешным, но я всегда была вежливой девочкой, да и надо быть последней дурой, чтобы обидеть свою акушерку, везущую на плечах весь участок. По-моему, она хорошо ко мне относилась, хотя по жизни была неимоверно строга как к себе, так и к другим. Во всяком случае, в минуты затишья между приемами мы разговаривали "за жизнь", и она рассказывала мне кое-что о себе, а то и о других. Так, я узнала, что саму ее много лет назад бросил с дочкой горячо любимый муж, она долго бедовала, потом вышла замуж за вдовца с двумя маленькими девчонками, и растила их наравне со своей, дежурила ночами, кормила, одевала, а теперь они повыходили замуж и даже письма не напишут, как и не было их в ее жизни.
От нее же я узнала и историю Нины Петровны - худощавой женщины с высокими скулами и вечным бронзовым загаром от непрестанной работы в огороде. Та всю жизнь прожила с пьяницей мужем, обладавшим, к тому же, склонностями садиста - он избивал жену зверски, она постоянно появлялась на работе с чудовищными синяками, а пару раз и вовсе попала в больницу.
"Я ей сколько раз говорила - бросай, Петровна, своего алкоголика, он же прибьет тебя когда-нибудь, а она вздыхает только - нет мол, куда же я от него денусь". Года за два до моего прихода в консультацию муж ее запил особенно крепко, ушел, пьяный, в лес и повесился там на мотке проволоки, и нашли его только через неделю. Нина Петровна словом его плохим не поминала, называла уважительно "Сам", и два раза в год, на родительский день и в день его смерти приносила и ставила в кухне стопку блинов и домашние пирожки.
Но чаще всего мы разговаривали о Вере Алексеевне.
Вера Алексеевна была невысокого роста, полной, и с виду очень мягкой, как пуховая подушка. Кожа у нее была очень белая, волосы и губы же она красила в темно-вишневый цвет. Внешность ее была бы приятной, если бы не ноги - огромные, чудовищных размеров, распухшие, бесформенные, обутые в растоптанные чуни независимо от сезона.
В медицине такое состояние, когда у человека невероятно распухают ноги, называется слоновостью - и верно, ноги похожи именно на слоновьи, огромные, несоразмерные остальному, вполне человеческому телу.
"А что у Веры Алексеевны с ногами?", - спросила я однажды. Анна Александровна осеклась, как будто я ляпнула что-то неприличное, помолчала несколько секунд, глядя в стол, а затем подняла на меня свои яркие, нисколько не выцветшие, голубые глаза: "Рак у нее. Рак шейки матки. Вы что, не знали?"
Ну, конечно не знала. Хотя могла догадаться. Заболевание, которое легко выявляется простым ежегодным медосмотром, легко лечится, будучи выявлено на ранних стадиях, и убивает, если его просмотреть, убивает прорастанием в соседние органы - почки, кишечник, крупные сосуды. Опухоль давит на вены, которые несут кровь от ног к телу, и вены разбухают, из них выходит от давления лимфа, и распирает окружающие ткани стройных некогда ножек.
"Она три года назад узнала", - продолжала Анна Александровна. "Погнали нас на медосмотр. Раньше-то отнекаться можно было, а тут ввели санитарные книжки, не подпишешь - на работу на выйдешь. Вот все и пошли, куда деваться. Вера прямо с осмотра в больницу и поехала".
К тому времени я знала, что Вера Алексеевна живет одна - подобные вещи в маленьком женском коллективе узнаются быстро, практически ничего невозможно скрыть, даже если захочешь. Но по ее разговорам у меня сложилось впечатление, что она очень близка с дочерью - она все время говорила о каком-то Васятке, видимо, о внуке. "Раз зарплата, я побалую Bасятку сегодня. Куплю яичек, курочку. Он любит яичко-то крутое, Васятка".
"Муж-то ее сразу оставил", - продолжала Анна Александровна. "Ее только прооперировали, она еще встать не могла, а он уже в больницу прибежал. "Прости, говорит, Вера, мы с тобой долгую жизнь прожили, все было замечательно, но теперь ты по женскому делу инвалид, а я еще молодой, что же мне себя заживо хоронить". Мы ее навестить пришли, она нам про это и рассказала. Рассказывает, а слезы по щекам катятся, катятся”. - Лицо у Анны Александровны было просто каменное.
“Ушел, взял сбережения с книжки - ну да, квартиру же он ей оставил, квартира-то хорошая была, трехкомнатная, а ему тоже надо было на что-то жизнь начинать, кому же он бесштанный нужен?"
"Так, значит, дочка только с ней осталась?" - я слушала, открыв рот.
"Наташка-то? Эх, не приведи Господь такую дочку, как эта Наташка. У нее к тому времени хахаль был, бесквартирный. Они пять лет уже женихались, а в дом зятем он приходить не хотел, мешали ему родители, он сам жить хотел. Поставил Наташке ультиматум - не будет отдельной квартиры, нe женюсь. Ну а Наташка - к матери. Как только Вера из больницы вышла, так стали менять квартиру. Сама-то она не могла, у нее облучения были, слабость, куда там обменом заниматься. Так Наташка в свои руки все взяла. О себе-то подумала, нашла себе хорошую двухкомнатную, а мaтери - что попалось, однушку у черта на куличках".
"Так и что, она вышла за этого своего?"
"Не-а, так и не вышла. Оно ведь, если кто жениться хочет, тот женится, а у кого отговорки, тот и не собирается. В гости к Наташке ходит, с ночевкой, на выходные, а жениться - нет".
"Так а ... дети?"
"Какие дети? У этих, что ли? Они сами - вечные дети, куда тут настоящих еще?"
Я сделала последнюю попытку разобраться. " Ну а с кем же Вера Алексеевна живет?" "Да ни с кем она не живет. С Васяткой только".
“С Васяткой? ”
"Юль Леонидна, ну что Вы как с луны свалились? Кот у нее, Васятка. Она его любит, как человека. С ума прямо сходит. Васятка то, Васятка се. Тьфу. Уши бы не слышали".
А она и вправду с ума по нему сходила. Говорила - "Прихожу я домой, а Васятка бежит к мамочке, будто спрашивает - ну, мамочка, как дела, как себя чувствуешь? И так он все понимает, если у меня настроение плохое, так и он загрустит, пригорюнится, а потом утешать меня начинает, мол, ничего, мамочка, все еще уладится, не горюй". Покупала ему с зарплаты всякие вкусности, которых, похоже, не позволяла себе. Рассказывала беспрестанно, как он смотрит с балкона на гуляющих внизу собак, как играет с тапочками, как греется в солнечных лучах...
А потом у меня приключился совершенно безумный, невозможный какой-то служебный роман с одним молодым, как и я, доктором, прямо на глазах у всех, и я ходила сквозь взгляды, как сквозь строй, счастливая до боли, и плевала на всех, и пыталась надышаться тем воздухом любви, которым, кто бы что ни говорил, по-настоящему все-таки дышишь только раз в жизни.
Я выпала из всего, и, если Анна Александровна что мне и рассказывала еще, то я этого не помню - потому что была неспособна в то время слушать хоть что-нибудь, кроме разрывающего душу громкого шепота любви. Помню только, как на пике всеобщего отчуждения - когда одни при моем появлении на кухне замолкали, а другие начинали преувеличенно любезно потчевать меня принесенной из дома снедью, Вера Алексеевна ничуть не поменялась в отношении ко мне. Смотрела мягко своими темными глазами из-под мягких белых век и рассказывала, рассказывала - о Васятке, о работе акушеркой во времена юности в далеком казахском ауле - "И вот вы знаете, Юлечка, они такие чистоплотные, эти казашки, и волоски на этом самом месте выдирают просто по одному, щипчиками, как мы - брови. Ведь больно, наверное, но для них страшный позор, если хоть один волосок останется".
И еще помню - как в один из дней (мой роман тогда катился к трагическому концу, и я ходила, как в тумане, и вообще плохо воспринимала окружающее, но это запомнила) я зашла в кабинет - мы начинали во вторую смену - и Анна Александровна сидела с красными пятнами на щеках, глаза ее тоже были красны. "Что случилось?" - спросила я.
"Вера умерла. Ночью. Она в больнице эти три дня дня лежала, и сама знала, что умрет. Васятку она Петровне завещала - бери, говорит, Петровна, что хочешь в квартире, хочешь, сережки мои, хочешь - хрусталь, а только Вaсятку возьми, не бросай, он ведь мне за сына, я ведь его холила, лелеяла, пропадет он один. Петровна эти три дня ходила, кормила его, а, как Вера умерла, пошлa забрать к себе. А он, видно, почувствовал что - всегда смирный был, а тут она только дверь открыла, он шасть между ног - и все. Не видели его больше и не дозвались. Не уберегли. Наверное, тоже что-то понимал, хоть и животное. Не захотел ни к кому идти после нее. Единственный, кто ее не предал, Васятка ".
Tags: рассказ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments