polet_fantazii (polet_fantazii) wrote,
polet_fantazii
polet_fantazii

Воспоминания

Братик мой, братик...
Мы ждали тебя тогда долго, у мамы медленно рос живот, и в те ночи когда я спала с ней на ее кровати, я чувствовала смешные толчки через ее живот. "Ванька, не пинайся!", - хором кричали мы. Не знаю, почему она звала тебя, нерожденного, Ванькой.
На роды мы приехали к бабушке. То есть, наверное мы чуть раньше приехали, но этого я не помню. Все, что я помню - это что у меня ужасно в тот день болело ухо. Оно болело и стреляло, в него капали какие-то капли, а любое прикосновение к уху было ужасно болючим. Взрослые вытаскивали из уха вату, заталкивали новую, у меня темнело от боли в глазах, и я ничего больше не помню. Наверное, у меня была и температура, потому что я спросила "Где мама?", а мне сказали "Мама в роддоме", а я и не обрадовалась, и не испугалась, мне вообще было все равно, только бы ухо перестало болеть так сильно.
Тебя принесли из роддома в белом и кружевном, а под кружевным было красное, я только заглянула, и мне сразу сказали - "Ну все, хватит, хватит уже!". Ухо еще болело, и я не расстроилась.
Потом мы пошли гулять, с мамой и с тобой, и где-то есть фотография, где мы сидим на скамеечке - замученные и худые, мама - после родов, я - с болями в ухе, а в руках у мамы сверток, и в нем лежишь ты.
А потом все в доме окончательно перессорились, и мы с тобой и с мамой вернулись обратно в Псков, к отцу.
Говорят, отец откинул с твоего лица кружевной полог и сказал - "Боже, да он травматик!". У мамы были стремительные роды, и у тебя имелись некоторые симптомы, которые бывают при родовой травме.
Я не знаю, мне сейчас трудно об этом судить. Может, у тебя и впрямь была родовая травма - но ведь ходить, говорить и хулиганить ты начал не только вовремя, но даже раньше, чем по книжке, а у детей с настоящей родовой травмой это получется плохо, я точно знаю. Может, мама была и не права, говоря, что бабушкины знакомые в роддоме "погубили ребенка". Не знаю, правда.
Говорят, ты совсем не спал по ночам и плакал так сильно, так надрывно, что у тебя развязался пупок, и в том месте потом получилась пупочная грыжа. Может, ты плакал от родовой травмы. А может, ты плакал потому, что уже тогда ты понял, что ошибся, и что тебе не нравится эта новая жизнь.
А потом, в Пскове уже, мы снова шли все вместе - мама толкала коляску, в которой спал ты, а я прыгала вокруг, ухо уже не болело, и мы купили мне настоящую чернильную ручку для школы и мороженное. А потом я неловко прыгнула, и мороженное выпало у меня из рук, и я бросилась за ним, и опрокинула на пути эту дурацкую коляску, и ты выпал из нее прямо посередине дороги, и заплакал, и у меня все руки были в мороженном, и я испугалась.
Мне сильно попало тогда, пожалуй, первый раз по-настоящему сильно за все мои пять лет жизни, и я поняла тогда, что для мамы я уже больше не главная, и это, я тебе скажу, была одна из самых тяжелых вещей, которые мне пришлось усвоить за жизнь.
По-настоящему мы начали с тобой играть, когда тебе было уже около года. Я выносила тебя во двор и мы играли деревяшками, оставшимися после рубки дров, притворяясь, что это кубики. Ты слушал пластинки, одни и те же, по многу раз. "Доктора Айболита" я и сейчас, наверное, могу процитировать наизусть. В отличие от меня, ты хорошо ел, все, что тебе дают. Мать не могла нарадоваться - ребенок, которого нет никаких проблем накормить.
Когда мы оставались одни, ты чаще всего не мешал мне читать, а лежал на кровати и распевал какие-то длиннющие песни, которые придумывал по ходу. Правда, как-то раз ты пошел попить на середине песни, а через полчаса и я зачем-то зашла в кухню, и обнаружила воткнутый в розетку кипятильник, уже даже не красный, а серый, с него потом, когда он остыл, долго сыпалась всякая дрянь. Хорошо, что он висел на шнуре и не прикоснулся к стене - дом-то был деревянный.

Читать я научила тебя так рано, как только ты оказался на это способен. Мать расстроилась - "Зачем так рано?" Я не понимала ее расстройства, мне казалось нечестным, если ты не будешь уметь что-то важное, до которого ты уже дорос. Мы начали с писем папе - он тогда был на Камчатке, а мы, все вместе, в Волгограде, и это было за полгода до того, как родители перестали разговаривать с бабушкой навсегда, до самой ее смерти. (Впрочем, ты не помнишь бабушку. А она тогда уже обиделась на тебя, когда ты ее спросил - "Почему ты не умираешь?" Она думала, тебя мать подговорила спросить, а ты просто был любознателен и хотел получить информацию из первых рук). И вот я учила тебя читать слово "папа", и одновременно писать его разноцветными красками на листе бумаги - фломастеров-то тогда, наверное, еще не было в природе. Черз месяц ты уже вовсю читал...
Однажды мы ходили "на природу" - там, в Волгограде еще, и обратно решили скостить крюк и спуститься по насыпи у железной дороги. Насыпь была крутая. Я спустилась вниз быстро, а потом услышала материн крик.
Ты несся вниз по склону, раскинув в стороны руки, несся так быстро, что было ясно, что остановиться ты не можешь. Глаза у тебя были широко распахнуты - в то время они у тебя были ярко-голубого цвета, и я запомнила их навсегда. В них был не ужас, но какая-то серьезная застывшая обреченность. Мать кричала - "Остановите же его кто-нибудь, он разобьется о рельсы насмерть!" Кто знает, если бы ты так и бежал, то, может, действительно бы о них разбился. Я побежала навстречу тебе и бросилась тебе под ноги. Мы оба упали, и еще немного прокатились вниз, по жестким колючкам, которые росли в том дурацком овраге.
А помнишь все те мелкие пакости, которые мы творили, пока родителей не было дома? За каждым тянулся длинный шлейф преступлений, и мы постоянно сверяли его длину - "Я расскажу, как ты жег карандаши!" "А я расскажу, как ты жгла порох!" Шлейфы неизменно оказывались одинаковой длины, и мы соблюдали вооруженный нейтралитет.
А помнишь, как мы подкладывали друг другу в постель щетки, зонтики и прочую дребедень с вешалки? А как ты прятал мои валенки, когда я собиралась отправиться на вечернюю романтическую прогулку под окна мальчика, который нравился мне тогда?
А как однажды, когда мы шли по улице вместе и встретили этого мальчика, ты плюхнулся на четвереньки и начал бегать вокруг меня, прямо на четвереньках, а я споткнулась о тебя и свалилась в лужу, в наглаженной форме, между прочем, на глазах у мальчика!
А как мы дрались! Лет до твоих двенадцати, пожалуй. Потом твой силовой перевес стал настолько велик, что драться стало неинтересно. И с шахматами то же. Любую партию я проигрывала тебе ходу на двадцатом максимум, а ведь я неплохо играла...
Я рассказываю все это и думаю - Боже мой. На свете не осталось больше никого, совершенно никого, кто помнил бы все это, кроме меня. На мне теперь вся тяжесть воспоминаний, и о тебе маленьком, и о родителях, и обо всем, что было. И разделить мне это больше не с кем. Можно только попытаться кому-то пересказать.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 20 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →