polet_fantazii (polet_fantazii) wrote,
polet_fantazii
polet_fantazii

Давным-давно я начала писать рассказ по воспоминаниям матери о ее детстве - собрала то, что она мне рассказывала, в одном файле. Он не окончен - некогда, я вообще сейчас почти ничего не пишу. Да и подзабыла уже кое-что, дочка если приедет, расскажет что-то, может. Тем не менее, помещаю то, что есть, здесь. Имена у половины персонажей изменены, а помимо этого никакого вымысла.




Сирень в Сибири к концу мая только зацветает, а багульник цветет уже вовсю. Голубые сопки покрываются лилово-сиреневой дымкой, и красивее это на свете сыскать что-нибудь трудно.
Двадцатого мая Марфе приспичило в роддом. Только-только отсадили картошку, и хорошо, что успели - кто бы ее сажал, пока Марфа поправляется после родов? Муж Марфы, Алексей, высокий, сухой как палка, молчаливый и суровый до жестокости, по хозяйству, конечно, помогал, но в огородные дела не лез, это было на Марфе.
После картошки ее и прихватило, а так могла бы еще дней десять походить.
"Девка у тебя" - сказала акушерка, заворачивая багрового младенца в казенную пеленку. "На, смотри. Назовешь-то как?"
"Чего там смотреть-то. Дите и дите. Еще один рот". Марфа поморщилась - в глазах у нее еще плыл туман, и пузырь со льдом давил на живот очень неприятно. "Майей назову. майская, чё.".
Акушерка только вздохнула - еще один рот во время войны радости действительно не сулил.
Майи и вовсе не было бы на свете, кабы года за полтора до ее рождения Алексея не выпустили из тюрьмы. Неизвестно, по чьему доносу он туда попал, а, скорее всего, даже и не по доносу, а по происхождению - он был из местных сибирских бюргеров, давних, вчистую обрусевших немецких поселенцев. Компромата на кристалльно честного, правильного до отвращения заведующего овощным магазином видимо, не нашлось никакого, и, к тому же, он дошел до ручки на тюремных харчах и выдумал вдруг помирать, не дождавшись отправки в лагеря. По каким-то причинам хоронить его тюремному начальству показалось не с руки, и зимой 43-го года Марфе разрешили забрать его домой, признав ни в чем невиновным. Марфа привезла укутанного в тулупы, худого, как скелет, мужа домой на санках. Привезла хоронить, но на домашних харчах Алексей неожиданно пошел на поправку, и вскоре поправился настолько, что Марфу в итоге свезли в роддом.
Марфе было тридцать восемь. Старший ее сын Петр находился вместе со своей дивизией на подступах к Южной Карелии, дочка Люся - Марфина любимица - должна была осенью пойти в школу. Четверо других младенчиков, родившихся у Марфы между этими двумя, были отмечены белыми крестами на местном черемховском кладбище.
Через неделю после Майиного рождения стало ясно, что она, как и четверо ее предшественников, не собиралась долго оставаться на белом свете - девочка совершенно не удерживала пищу, и фонтанировала рвотой после любого, даже самого маленького количества молока, как будто она, в свою очередь, отвергала мир, который не спешил ее принимать..
"Не жилица", - не без облегчения думала Марфа. Хотя жалко, конечно, как же не пожалеть. Маленькое тельце обмякало в руках после рвоты - не настираешься, таз с горячей водой парил на печке, не переставая, заполняя паром и без того не очень светлую кухню.
Смерть была привычна, даже в чем-то обыденна. Два раза в год Марфа топила в ведре выводок котят, принесенный очередной кошкой Буськой. Старые собаки кончали жизнь в лесу, от выстрела из охотничего ружья.
Люди находили в этом своеобразное милосердие - зачем мучиться слабым, ненужным и лишним, страдать от бесхозности и голода? Незадолго до этого у Майиных соседей умер новорожденный мальчик, которого угораздило родиться с дефектом, заращенным задним проходом. Мальчик, как и Мая, был нежеланным и лишним, и к врачам его не повезли. Мать, конечно, носила его на руках и вздыхала - болезный младенчик, что поделать. Младенец не ел и непрестанно плакал, сначала громко, потом тише и тише, а потом и вовсе замолк, к облегчению всей семьи. Такая же участь ждала бы и Майю, когда бы не бабушка, Марфина мать.
"Бут помирать - бум хоронить, а пока морковки ей в тряпку нажуй". Марфа спорить с матерью не стала, послушно вложила кляп с морковным соком младенцу в рот. Мая продержалась на морковном соке несколько дней, а потом ее попустило, желудок расслабился,и она начала понемногу усваивать материнское молоко. Она потихоньку набрала вес, а к году и вовсе превратилась в толстого, хоть и бледного, ребенка. К году Марфа сводила ее к фотографу - и тот запечатлел нестарую еще Марфу, скуластую и худую, с не особо толстой косой вокруг головы, и толстую, почти шарообразную Майю в смешной треугольной то ли панаме, то ли беретке.
Детский сад или ясли были не про Майю- даже Люся проходила в садик только один день.
"Там хорошо, в саду", - рассказывала потом Люся с видом знатока". "Там игрушки настоящие".
Особенно ей запомнилась игрушка в виде окошка. Майя пыталась понять - как это, игрушка-окошко? Часть домика? Но нет, говорила Люся, просто окошко, махонькое, с подоконником, с белой изморозью на стекле, смотришь сквозь него, и как в настоящее окошко выглядываешь.
Весь день Люся не выпускала волшебную игрушку из рук, а к вечеру не устояла перед искушением и сунула ее в карман передника. Это заметили, и из садика Люсю изгнали с позором - времена были суровые, никто ни с кем не цацкался, за всякую мелочь можно было и расстрел получить, не то, что из садика вылететь.
"Вы бы пили поменьше, гражданочка", - сказала Марфе суровая заведующая с поджатыми губами, - "Глядишь, и за детьми бы присматривали получше. А то растет ворье, когда все остальные строят социалистическое будущее".
Марфино пьянство было позором и проклятием всей семьи. Хозяйка, стряпуха, чистюля, в запои она теряла человеческий облик, мычала, валяясь на топчане, и от ее затрещины запросто можно было отлететь в противоположный угол.
Муж ее помалкивал - видимо, чувствовал вину, ведь пить Марфа начала через него. Алексей любил ввечеру пропустить пару рюмок, но друзей у него не было, а пить одному не хотелось. Он и привадил Марфу - мол, сядь со мной, выпей, не пить же мне одному, как сироте какому.
И все бы ничего, но Марфа была из местных, из гуранов. Коренные сибиряки несли в себе кровь эвенков, монголов и бурятов, народов до водки слабых, нестойких.
Вот и Марфа начала втихушку прикладываться к графинчику все чаще и чаще, а вскоре ее пристрастие уже и скрыть стало невозможным. Поначалу Алексей стыдил ее, прятал спиртное, но пару раз дошло до драки, и он отступил. Сам он выпивать почти перестал, жил трезво, скорбно и сурово глядя бледно-голубыми как весеннеe небо, глубоко посажеными глазами, на пьяненькую жену.
Особенно плохо стало, когда погиб вернувшийся с войны Петр. Парень прошел всю войну, воевал на трех фронтах, а погиб в родном селе, возвращаясь с танцев. Послевоенная Сибирь была полна бандитов, амнистированных урок. Ходить по улицам с наступлением темноты было небезопасно. Петр носил каракулевую шапку, видимо, на нее и польстились - напали в темноте и били досками с гвоздями, били долго, пока не забили до смерти. Майя не помнила этого, слишком была мала, но мать рассказывала, что хоронить сына пришлось в закрытом гробу. От него осталась одна маленькая фотокарточка - молодой красавец в той самой каракулевой шапке.
Гибель сына подломила Марфу, и она начала пить запойно, выпадая из жизни на неделю, а то и больше. На семью легло клеймо - пьющая мать. Всю свою жизнь вплоть до отъезда из родного села Майя слышала (а может, чаще думала, что слышит) шушуканье за спиной - "это та самая, у которой мать алкоголичка... у них денег на нормальные шубы нет, мать пропивает все...)
Майя, сколько она себя помнила, росла во дворе, ковыляя в пыли среди квохчущих кур, играя с щепками и пучками соломы.

Одна из самых больших Майиных детских бед- поливать огород.
Поливали шлангом из огромной, стоведерной бочки, а воду в бочку надо наносить из колодца. Колодец далеко, через несколько улиц. Как только Майя оказалась в состоянии поднять и пронести хотя бы несколько шагов ведро с водой, наполнение бочки стало ее заботой.
Скрипит колодезный ворот, поднимая из холодных глубин сверкающее цинковое ведро. Одной рукой держишь ворот, другой пытаешься поставить ведро на край колодца. Если не удержижь, то оно улетит с грохотом вниз, и начинай все сначала.
Ведро тяжелое, его надо аккуратно наклонить и перелить воду в свое ведро, стоящее на земле. Промахнешься - и ледяная вода обожжет холодом ноги, и, если увидит кто из взрослых - заругается, чего разводишь грязь у колодца.
И тащишь потом ведро, оно больно бьет краем по ногам. Идти надо медленно, бережно, не то расплескаешь все, и будешь носить до вечера. Мать придет с работы, и, если бочка еще не полна, то отвесит затрещину - мало не покажется. К концу Майю начинало мутить, перед глазами к концу каждой ходки мелькали радужные круги. Идешь - и видишь только свои пыкьные пальцы, край ведра и воду, что плещется внутри, отражая яркие, слишком яркие солнечные блики.
Если очень стараться, то бочку можно заполнить за пять часов.
Наполнив бочку, Майя брала пару бутербродов - хлеб, политый водой и посыпанный сахаром - и убегала со двора.
Летней обуви у них не водилось - впрочем, не только у них, разве что дочки доктора и директора школы ходили летом в сандаликах. Остальная детвора бегала босиком, и уже к концу июня на ногах отрастала такая толстая подошва, что можно было спокойно наступить хоть на стекло, хоть даже на гвоздь - ничего не почувствуешь.
Верь ногам своим - они донесут куда угодно. Бегать с соседской пацанвой по улицам, в прятки, в догонялки, а можно - от всех подальше, к сопкам, в лес, туда, где растет сиреневый багульник, сладкие оранжевые саранки, в тайгу.
От Петра остался велосипед. Люся им не интересовалась, а Майя попросила - и отец махнул рукой, бери, только учись сама. Научилась - всего-то пару раз ободрала коленки, а потом соседский Колян помог, подержал за седло, и дело пошло. Ноги - хорошо, а велосипед - лучше. Дальше, быстрее. Разгонишься до свиста в ушах, спицы в колесах мелькают, и нет ничего вокруг, только ты и скорость.
Майя твердо знала, что огда она вырастет, то будет водителем, сядет за баранку грузовика, и будет гнать по дорогам, день и ноичь, разгоняясь так, что только и будут мелькать и уноситься вдаль сосенки и осинки.
К лету мать обычно шила сестрам по два платья. Покупала два ситцевых отреза, кроила на глазок, и ведь всегда получалось, сидело как по мерке. Платья были сложными, то рукав фонариком, то кокетка, и не скажешь, что сшито за вечер на старенькой машинке. Носить обнову было приятно, казалось, что и ты не хуже других, не обойдена судьбой, и у тебя есть обновки, и на твою улицу заглядывает немудреный праздник.
А на Первомай отец обычно выдавал по рублю, попраздновать. В пересчете на старые деньги - десять рублей. Сама Майя старых денег не помнила, но все вокруг непрерывно пересчитывали со старых денег на новые, с новых на старые. На рубль новых денег можно было купить большой кулек мятных конфет и ленточку. Или красивые карандаши. Или маленький резиновый мячик.
А вот куклу купить было нельзя. Кукла стоила гораздо дороже.
Куклу Майе неожиданно подарил отец, на седьмой день рождения.
Он был суровым отцом, чрезмерно суровым - не то, чтобы приласкать или взять на руки, нет, об этом вообще не было речи, его брови были вечно сдвинуты в скорбную скобку, взгляд суров, а рука тяжела. Он не думал дважды перед тем, как дать пощечину, а однажды за мелкую провинность ударил Майю по лицу плоскогубцами, и сильно, в кровь, рассек ей губу.
Но в день, когда девочке исполнилось семь лет, он принес ей из магазина куклу.
У куклы было розовое личико, невероятно голубые нарисованые глаза и тряпичное тело, считое из белой байки. У Майи никогда не было ничего более дорогого и красивого. Она играла с куклой все утро. Она поила ее чаем из самовара, угощала сахаром вприкуску, сажала для приема гостей под лопух и кутала в лоскутки. Кукла благожелательно пила чай, принимала подарки и знакомилась с кошкой Бусей.
А потом надо было занайться делом - собрать на растопку щепок - и Майе захотелось спрятать красавицу-куклу в какое-нибудь надежное место.
На стене дома висел старый почтовый ящик. Им никто не пользовался - дом давно обнесли забором, и настоящий почтовый ящик висел именно там. А старый просто никто не удосужился снять - зачем? У него была большая откидная крышка, достаточно широкая, чтобы засунуть туда руку. Майя взяла свою куклу и опустила под крышку. Потом разжала руку. Кукла глухо стукнулась о дно.
К ужасу Майи, из щели поднялось облачко пыли. Мая тут же вытащила куклу наружу, но - увы! - на белоснежной байке было огромное темное пыльное пятно.
Майя мыла куклу хозяйственным мылом, терла ее о стиральную доску, полоскала в Ангаре. Ничего не помогло - серое пятно вьелось в ранее белое тельце и безнадежно испортило красоту.
"Ерунда какая", - сказала мать. "Ну играй так, подумаешь".
Но нет, это было уже не то. Чудо было испорчено, безвозвратно и навсегда. Если кукла не новая и не красивая, не единственная в жизни прекрасная принцесса, то какая разница, есть она или нет? Майя прорыдала весь вечер, а после закинула куклу подальше и старалась, чтобы та впредь не попадалась ей на глаза.
Tags: Мемуары
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments